Давно заметила одну особенность современной российской бюрократии: чем сложнее проблема, тем красивее у неё становится интерфейс. Когда-то коррупцию пытались победить комиссиями, потом декларациями, затем электронными закупками, теперь на сцену выходят большие данные, алгоритмы и искусственный интеллект. Осталось добавить нейросети, и, кажется, взятка должна сама испугаться, пока её несут по коридору.
Но есть одна неприятная деталь:
Но есть одна неприятная деталь:
Цифровизация сама по себе коррупцию не отменяет. Она лишь делает некоторые её следы заметнее. Если, конечно, эти следы кому-то разрешено видеть.
И Самарская область здесь почти идеальный материал для наблюдений. Регион у нас большой, промышленный, с дорогами, стройками, ЖКХ, медициной, землёй, муниципальными бюджетами, господдержкой и огромным количеством контрактов. То есть со всем тем хозяйством, вокруг которого традиционно возникает главный русский вопрос: не только «кто виноват?», но и гораздо более практичный — кто подрядчик и почему опять он?
Согласно последним исследованиям, государство действительно накопило колоссальные массивы информации. Закупки, подрядчики, платежи, реестры, электронные услуги позволяют автоматически искать аномалии, повторяющиеся связи и подозрительные комбинации, которые человек, перелистывающий тысячу контрактов, просто не заметит. Но там же обнаруживается и обратная сторона:
Согласно последним исследованиям, государство действительно накопило колоссальные массивы информации. Закупки, подрядчики, платежи, реестры, электронные услуги позволяют автоматически искать аномалии, повторяющиеся связи и подозрительные комбинации, которые человек, перелистывающий тысячу контрактов, просто не заметит. Но там же обнаруживается и обратная сторона:
региональные данные остаются фрагментарными, отраслевые расходы не всегда удаётся собрать в единую картину, а часть выводов приходится строить на экспертных оценках.
Вот здесь начинается самое интересное. В 2025 году прокуратура Самарской области сообщила о более чем тысяче лиц, допустивших нарушения антикоррупционных обязанностей, запретов и ограничений. Более 800 человек получили дисциплинарные взыскания, 15 были уволены в связи с утратой доверия. Размер реально возмещённого ущерба по итогам исковой работы вырос с 11,5 до 17,4 млн рублей.
Цифры выглядят внушительно. Но я бы не спешила делать из них популярный вывод «коррупции стало больше». Статистика коррупционных нарушений вообще коварная вещь, так как рост выявленных случаев может означать как рост самой проблемы, так и то, что её просто стали лучше искать. Если поставить в подъезде камеру и за неделю поймать десять человек, таскающих чужие велосипеды, это ещё не доказывает, что до установки камеры велосипеды никто не крал.
В 2026 году самарская хроника продолжилась. Прокуратура направила в суд дело финансового директора коммерческой организации, обвиняемой в попытке дать 2 млн рублей в связи с расследованием предполагаемого мошенничества при государственных контрактах. Это именно обвинение, а не установленная судом виновность. В Сызрани муниципальную служащую уволили в связи с утратой доверия после прокурорской проверки, установившей сокрытие сведений об имуществе и дополнительных доходах. В Шенталинском районе суд удовлетворил требование прокуратуры о досрочном прекращении полномочий главы поселения после истории с самостоятельно назначенными себе премиями на сумму свыше 45 тысяч рублей. Особенно занятно на этом фоне выглядит дело, связанное с капитальным ремонтом. В июне прокуратура сообщила, что подрядная организация ранее передала руководителю фонда капремонта строительные материалы стоимостью свыше 320 тысяч рублей за ускорение подписания документов по выполненным работам; в отношении руководителя фонда к тому моменту уже имелся обвинительный приговор по коммерческому подкупу.
То есть проблема живёт не где-то в философских рассуждениях о природе чиновника. Она живёт именно там, где есть контракт, согласование, акт выполненных работ, земля, стройка, разрешение, проверка и человек, способный ускорить или затормозить процесс.
И вот тут большие данные действительно могут быть полезны. Компьютеру, в отличие от человека, не скучно обнаружить, что одна компания годами получает контракты от одного заказчика. Он не устает сравнивать цены, адреса, учредителей, субподрядчиков, сроки и дополнительные соглашения. Ему не надо пить третью чашку кофе, чтобы понять, что две компании зарегистрированы в одном помещении, а торгуются между собой с удивительно стабильным результатом. То есть технологически мы подошли к моменту, когда подозрительную конструкцию можно заметить ещё до того, как она превратится в уголовное дело.
Но здесь у российской цифровизации возникает дисбаланс, так как государство получает всё больше возможностей видеть, а вот гражданин — не обязательно. С 2022 года для части закупок компаний, работающих по 223-ФЗ, действуют основания, позволяющие не размещать сведения в открытой части ЕИС, если заказчик оказался под иностранными санкциями или ограничениями. В августе 2026 года соответствующее постановление правительства вновь было изменено. Логика властей понятна: публичность определённых контрактов способна создавать санкционные и экономические риски. И спорить с самим существованием вопросов безопасности довольно бессмысленно. Проблема начинается чуть позже из-за того, что закрытая информация остаётся доступной государственным контролёрам, но исчезает из поля зрения журналистов, общественников, конкурентов и обычных граждан.
То есть мы строим всё более совершенную систему внутреннего цифрового зрения, одновременно уменьшая внешний обзор. Условно говоря, камера внутри сейфа становится всё лучше, но при этом дверца сейфа закрывается плотнее. И именно здесь, на мой взгляд, проходит настоящая граница между цифровым контролем и цифровой прозрачностью. Всё же это далеко не одно и то же.
Контроль означает, что один государственный орган способен проверить другой. Прозрачность означает, что человек с ноутбуком дома тоже может открыть документы и задать неудобный вопрос. Например: почему дорога стоила столько? Почему контракт достался этой компании? Почему цена изменилась после торгов? Почему один подрядчик появляется сразу в пяти муниципалитетах? Почему объект опять переносится на следующий год? Некоторые из этих вопросов могут оказаться совершенно невинными. Но общественный контроль потому и существует, что вопрос ещё не обвинение.
В Самарской области сама антикоррупционная профилактика давно формализована: существуют планы, внутренние процедуры, карты коррупционных рисков, проверки конфликта интересов. Исследование, лежащее в основе этой колонки, отдельно отмечает региональные документы по выявлению рисков в закупках, однако одновременно указывает, что проверить реальное исполнение таких планов через открытые данные значительно сложнее, чем убедиться в существовании самого плана. И это, пожалуй, вообще одна из любимых болезней российской административной системы.
Цифры выглядят внушительно. Но я бы не спешила делать из них популярный вывод «коррупции стало больше». Статистика коррупционных нарушений вообще коварная вещь, так как рост выявленных случаев может означать как рост самой проблемы, так и то, что её просто стали лучше искать. Если поставить в подъезде камеру и за неделю поймать десять человек, таскающих чужие велосипеды, это ещё не доказывает, что до установки камеры велосипеды никто не крал.
В 2026 году самарская хроника продолжилась. Прокуратура направила в суд дело финансового директора коммерческой организации, обвиняемой в попытке дать 2 млн рублей в связи с расследованием предполагаемого мошенничества при государственных контрактах. Это именно обвинение, а не установленная судом виновность. В Сызрани муниципальную служащую уволили в связи с утратой доверия после прокурорской проверки, установившей сокрытие сведений об имуществе и дополнительных доходах. В Шенталинском районе суд удовлетворил требование прокуратуры о досрочном прекращении полномочий главы поселения после истории с самостоятельно назначенными себе премиями на сумму свыше 45 тысяч рублей. Особенно занятно на этом фоне выглядит дело, связанное с капитальным ремонтом. В июне прокуратура сообщила, что подрядная организация ранее передала руководителю фонда капремонта строительные материалы стоимостью свыше 320 тысяч рублей за ускорение подписания документов по выполненным работам; в отношении руководителя фонда к тому моменту уже имелся обвинительный приговор по коммерческому подкупу.
То есть проблема живёт не где-то в философских рассуждениях о природе чиновника. Она живёт именно там, где есть контракт, согласование, акт выполненных работ, земля, стройка, разрешение, проверка и человек, способный ускорить или затормозить процесс.
И вот тут большие данные действительно могут быть полезны. Компьютеру, в отличие от человека, не скучно обнаружить, что одна компания годами получает контракты от одного заказчика. Он не устает сравнивать цены, адреса, учредителей, субподрядчиков, сроки и дополнительные соглашения. Ему не надо пить третью чашку кофе, чтобы понять, что две компании зарегистрированы в одном помещении, а торгуются между собой с удивительно стабильным результатом. То есть технологически мы подошли к моменту, когда подозрительную конструкцию можно заметить ещё до того, как она превратится в уголовное дело.
Но здесь у российской цифровизации возникает дисбаланс, так как государство получает всё больше возможностей видеть, а вот гражданин — не обязательно. С 2022 года для части закупок компаний, работающих по 223-ФЗ, действуют основания, позволяющие не размещать сведения в открытой части ЕИС, если заказчик оказался под иностранными санкциями или ограничениями. В августе 2026 года соответствующее постановление правительства вновь было изменено. Логика властей понятна: публичность определённых контрактов способна создавать санкционные и экономические риски. И спорить с самим существованием вопросов безопасности довольно бессмысленно. Проблема начинается чуть позже из-за того, что закрытая информация остаётся доступной государственным контролёрам, но исчезает из поля зрения журналистов, общественников, конкурентов и обычных граждан.
То есть мы строим всё более совершенную систему внутреннего цифрового зрения, одновременно уменьшая внешний обзор. Условно говоря, камера внутри сейфа становится всё лучше, но при этом дверца сейфа закрывается плотнее. И именно здесь, на мой взгляд, проходит настоящая граница между цифровым контролем и цифровой прозрачностью. Всё же это далеко не одно и то же.
Контроль означает, что один государственный орган способен проверить другой. Прозрачность означает, что человек с ноутбуком дома тоже может открыть документы и задать неудобный вопрос. Например: почему дорога стоила столько? Почему контракт достался этой компании? Почему цена изменилась после торгов? Почему один подрядчик появляется сразу в пяти муниципалитетах? Почему объект опять переносится на следующий год? Некоторые из этих вопросов могут оказаться совершенно невинными. Но общественный контроль потому и существует, что вопрос ещё не обвинение.
В Самарской области сама антикоррупционная профилактика давно формализована: существуют планы, внутренние процедуры, карты коррупционных рисков, проверки конфликта интересов. Исследование, лежащее в основе этой колонки, отдельно отмечает региональные документы по выявлению рисков в закупках, однако одновременно указывает, что проверить реальное исполнение таких планов через открытые данные значительно сложнее, чем убедиться в существовании самого плана. И это, пожалуй, вообще одна из любимых болезней российской административной системы.
Документ есть. Реестр есть. Комиссия есть. Ответственный назначен. Осталось выяснить, что изменилось.
Мне всегда казалось, что коррупция обладает почти мистической способностью прекрасно переносить реформы. Её переводили на электронный документооборот, заставляли декларировать доходы, обучали комплаенсу, окружали положениями и памятками. Она всё это пережила примерно с тем же достоинством, с каким таракан переживает ремонт кухни.
Именно поэтому технология не может быть финалом. Алгоритм способен сказать: здесь странно. Но дальше всё равно нужны люди. Прокурор. Следователь. Аудитор. Суд. Журналист. Конкурент на торгах. Иногда просто сосед, который знает, что муниципальный объект стоимостью двадцать миллионов существует пока преимущественно на бумаге.
Самая полезная цифровая антикоррупция поэтому начинается не там, где государство накопило максимальное количество информации, а там, где данные превращаются в проверяемое действие. В этом смысле Самарская область сейчас представляет довольно интересную лабораторию. С одной стороны, региональная прокуратура показывает совершенно конкретные результаты проверок. Есть увольнения по утрате доверия, взыскания, уголовные и административные дела. С другой стороны, массивы открытой информации всё ещё не позволяют любому желающему получить красивую и простую карту: вот бюджетный рубль, вот его путь от областной программы до муниципального контракта, вот подрядчик, вот субподрядчик, вот фактический результат. А именно такую систему я бы назвала настоящей цифровизацией контроля. Не ещё один раздел «Противодействие коррупции» на сайте ведомства, куда раз в год торжественно загружают PDF на сорок страниц, а реальная возможность нажать несколько кнопок и увидеть: кто, сколько, за что, кому заплатил и что в итоге построили.
Пожалуй, главный парадокс 2026 года именно в этом. Мы умеем собирать данные лучше, чем когда-либо. Умеем сопоставлять их быстрее. Умеем находить цифровые следы. Но вопрос борьбы с коррупцией по-прежнему упирается вовсе не в мощность компьютера, а в старую человеческую вещь: что происходит после того, как система что-то увидела, и кто имеет право увидеть это вместе с ней. Потому что искусственный интеллект может обнаружить странный контракт, но признать виновным и посадить он не может. Так что, возможно, главный технологический вопрос Самарской области сегодня звучит совсем не футуристично.
Не насколько много данных собрано, а насколько хорошо видно, что с ними сделали.
Именно поэтому технология не может быть финалом. Алгоритм способен сказать: здесь странно. Но дальше всё равно нужны люди. Прокурор. Следователь. Аудитор. Суд. Журналист. Конкурент на торгах. Иногда просто сосед, который знает, что муниципальный объект стоимостью двадцать миллионов существует пока преимущественно на бумаге.
Самая полезная цифровая антикоррупция поэтому начинается не там, где государство накопило максимальное количество информации, а там, где данные превращаются в проверяемое действие. В этом смысле Самарская область сейчас представляет довольно интересную лабораторию. С одной стороны, региональная прокуратура показывает совершенно конкретные результаты проверок. Есть увольнения по утрате доверия, взыскания, уголовные и административные дела. С другой стороны, массивы открытой информации всё ещё не позволяют любому желающему получить красивую и простую карту: вот бюджетный рубль, вот его путь от областной программы до муниципального контракта, вот подрядчик, вот субподрядчик, вот фактический результат. А именно такую систему я бы назвала настоящей цифровизацией контроля. Не ещё один раздел «Противодействие коррупции» на сайте ведомства, куда раз в год торжественно загружают PDF на сорок страниц, а реальная возможность нажать несколько кнопок и увидеть: кто, сколько, за что, кому заплатил и что в итоге построили.
Пожалуй, главный парадокс 2026 года именно в этом. Мы умеем собирать данные лучше, чем когда-либо. Умеем сопоставлять их быстрее. Умеем находить цифровые следы. Но вопрос борьбы с коррупцией по-прежнему упирается вовсе не в мощность компьютера, а в старую человеческую вещь: что происходит после того, как система что-то увидела, и кто имеет право увидеть это вместе с ней. Потому что искусственный интеллект может обнаружить странный контракт, но признать виновным и посадить он не может. Так что, возможно, главный технологический вопрос Самарской области сегодня звучит совсем не футуристично.
Не насколько много данных собрано, а насколько хорошо видно, что с ними сделали.
