«Ни отпечатков, ни переписок, ни денег»: в Самаре дело о наркотиках дошло до прений

Вчера, 28 апреля, в Октябрьском районном суде Самары прошли прения сторон по уголовному делу о сбыте запрещенных веществ, в котором уже несколько лет пытаются разобраться суд и следствие. На скамье подсудимых молодые люди, которых следствие считает участниками группы по сбыту. Но если внимательно смотреть не на громкость и тяжесть вменяемой статьи, а на фактуру, то данное дело начинает рассыпаться на вопросы. Причём вопросы не бытовые: "Где доказательства умысла? Где следы? Где переписки? Где деньги? Где клиенты? И почему история, начавшаяся с подростковой компании в квартире, спустя три года превратилась в дело о «группе», «сбыте» и тяжелейших сроках?".

Процесс рассматривает судья Октябрьского районного суда Самары Дмитрий Щеблютов. Один из подсудимых, Егор Гаврилов, в прениях заявил о своей невиновности и фактически построил выступление вокруг одной простой мысли, что он оказался не участником преступной схемы, а человеком, которого, по его словам, попытались вписать в уже собранную следствием конструкцию. Конструкцию, где не хватает главного — прямых доказательств.

История берет своё начало 2 декабря 2022 года в Новокуйбышевске. По версии Егора, он находился в гостях в квартире несовершеннолетней Манаховой. Там же были ещё несколько подростков и молодых людей. Никакой «нарколаборатории», никакого тайного склада, никакого обсуждения сбыта, по словам участников, не было. Обычная квартира, обычная компания, но в какой-то момент в помещение вошли мужчины, среди которых, как утверждают ребята, были сотрудники подразделения по борьбе с наркотиками. Дальше, по их словам, началось то, что в официальных документах обычно называется «следственными действиями», а в пересказе участников типичный "силовой" сценарий: молодых людей уложили на пол, начался осмотр, а затем появились свёртки, которые следствие позже положило в основу обвинения.

Гаврилов настаивает, что рюкзак, в котором, по версии обвинения, были обнаружены запрещённые вещества, не был его тайником. По его словам, он находился в квартире в коридоре ещё до событий, и он не знал, что внутри. Более того, в своих прениях Егор отдельно подчёркивает, что он не знал и не мог знать ни о содержимом рюкзака, ни о некоем пакете, который, как он утверждает, сторона обвинения «придумала на бумаге». На мой взгляд, это важная деталь, потому что для обвинения по сбыту наркотиков мало самого факта обнаружения запрещённых веществ где-то поблизости. Нужны умысел, связь человека с веществами, действия, направленные на распространение, подготовка, договорённости, коммуникации, деньги, клиенты. Именно с этим, как утверждает также сторона защиты, в деле и возникает главная проблема.

По словам Гаврилова, на его руках и в смывах с рук не обнаружено следов наркотических средств. На упаковках изъятых веществ нет его отпечатков пальцев. В телефоне, как он заявляет, нет переписок, фотографий, инструкций, контактов, заказов или любой иной информации, которая указывала бы на участие в незаконном обороте наркотиков. То есть нет того самого цифрового следа, без которого современные дела о «сбыте» обычно выглядят как минимум странно. Особенно если обвинение говорит не об одном эпизоде случайного хранения, а о группе, умысле, попытке сбыта и тяжких составах.

Отдельный пласт дела первоначальные показания. По версии обвинения, именно они стали одной из опор обвинительной конструкции. Однако Гаврилов и защита утверждают, что эти показания были получены под давлением, а позднее участники от них фактически отказались или заявили об их недостоверности. В ходатайстве об отводе гособвинителя Гаврилов указывает, что первоначальные показания Овечкина и Манаховой, на которых строилось обвинение, были признаны ими недостоверными из-за давления со стороны сотрудников полиции. Сам Егор также заявляет, что при задержании к нему применялось физическое насилие.

На момент событий ключевая фигурантка истории была несовершеннолетней. По словам Гаврилова, именно Манахова была связана с веществами, изъятыми в Самаре, но из-за возраста, как считает обвиняемый, следствию понадобились более старшие участники, которых можно было привлечь по тяжёлым составам. Он полагает, что его привлечение к делу банальная попытка «привлечь хоть кого-то к ответственности».

Сама процессуальная история тоже выглядит непросто. После событий декабря 2022 года Гаврилова отправили в СИЗО. Основания были стандартные, мол, может скрыться, оказать давление, продолжить преступную деятельность, воспрепятствовать расследованию. Но в апелляционной жалобе на продление ареста защита указывала, что одних ссылок на тяжесть обвинения недостаточно, а конкретных данных, что обвиняемый действительно намерен скрываться или давить на свидетелей, в материалах нет. Более того, защита обращала внимание, что свидетели уже допрошены, вещественные доказательства изъяты и находятся у правоохранительных органов, а значит довод о возможности уничтожить доказательства или повлиять на них выглядит спорно. В жалобе также указывалось на нарушение сроков подачи ходатайства о продлении содержания под стражей. По позиции защиты, материалы поступили в суд всего за сутки до истечения срока, хотя закон требует делать это заранее. Защита просила отменить продление ареста и избрать домашний арест. Позже мера действительно была смягчена: сначала домашний арест, затем подписка о невыезде. Для дела с такими тяжкими статьями это само по себе показательно. Ведь если человек действительно опасен, если есть устойчивые риски скрыться, давить, продолжать преступную деятельность, логика следствия обычно иная. Здесь же, по словам самого Гаврилова, восемь месяцев СИЗО закончились тем, что его всё-таки отпустили под подписку.

Сейчас дело дошло до стадии прений. Уже здесь стало окончательно понятно, что стороны видят один и тот же набор материалов совершенно по-разному. Гособвинение, судя по позиции защиты, продолжает настаивать на строгом наказании. Гаврилов в ответ заявил ходатайство об отводе прокурора, указав на обвинительный уклон. В ходатайстве он пишет, что прокурор, по его мнению, сформировал позицию без учёта доказательств защиты: отсутствия следов рук на свёртках, отсутствия наркотических следов на смывах, отсутствия переписок в телефоне, а также неустранимых сомнений в том, что он вообще знал о содержимом рюкзака и пакета. Отдельно в ходатайстве говорится о том, что прокурор, по мнению Гаврилова, не дал оценки заявлениям о недозволенных методах, физическом насилии и давлении при допросах, не добивался проверки этих обстоятельств и не заявил ходатайств о допросе оперативных сотрудников по этим фактам. Подсудимый считает, что требование строгого наказания при отсутствии прямых доказательств свидетельствует не просто о жёсткой позиции обвинения, а об обвинительном уклоне. Формально вопрос об отводе прокурора решает суд, и само заявление, конечно, не означает доказанности всех доводов. Но сам факт такого ходатайства на стадии прений показывает уровень конфликта между защитой и обвинением.

В прениях Гаврилов пытался объяснить человеческую сторону этой истории. Молодой человек утверждает, что никогда не занимался наркотиками, не имел умысла на сбыт, не участвовал в приобретении или распространении запрещённых веществ. И здесь речь не обв эмоциях, а в стандарте доказывания. Если нет отпечатков, нет следов на руках, нет переписок, нет денег, нет клиентов, нет доказанной связи с изъятыми веществами, то на чём тогда держится обвинение? На первоначальных показаниях, от которых, как утверждает защита, впоследствии отказались? На предположении, что человек «не мог не знать»? На тяжести статьи?

В таких делах особенно опасна подмена логики. Тяжесть обвинения не доказывает виновность, как и наличие наркотиков в квартире не доказывает, что каждый находившийся рядом человек участвовал в сбыте. Знакомство с человеком, у которого нашли запрещённые вещества, не делает всех знакомых группой. А подростковая компания в квартире ещё не становится преступным сообществом только потому, что так удобнее описать фабулу.

Именно поэтому данное уголовное дело важно как пример того, как легко громкая статья может заслонить конкретику. Общество слышит «наркотики» и часто дальше уже не слушает, мол, "всё понятно". Но суд обязан отделять доказанное от предположенного, а тяжесть обвинения от реальных доказательств вины.

На фоне этой истории особенно тревожно звучит и региональный контекст. В Самарской области уже были дела, связанные с фабрикацией наркопреступлений и незаконными методами работы отдельных сотрудников правоохранительных органов. Это не означает автоматически, что в деле Гаврилова произошло то же самое, но, думаю, означает, что заявления о подбросах, давлении и выбивании показаний не могут отмахиваться одной фразой «нарушений не установлено». Они должны проверяться тщательно, публично и убедительно.

Сейчас, после прений 28 апреля, дело подошло к стадии, когда цена ошибки становится максимальной. Если обвинение право, то суд должен это обосновать доказательствами, а не общими формулировками. Если права защита, то перед нами история о человеке, который три года живёт внутри уголовного дела, уже прошёл СИЗО, домашний арест, подписку и теперь рискует получить тяжёлый срок по обвинению, которое, по его словам, не подтверждено объективными доказательствами.